Без сопоставлений "Бумажного солдата" с предыдущими картинами режиссера обойтись будет сложнее, да и нужно ли это, если такое наследование – рабочий инструмент, совершенствование авторского почерка. Модуль аэроплана в размытой дали сменили сопла гигантской ракеты, мальчишеский задор все еще получается с напрягом, но у тех, кто идет на смерть – взгляд через плечо навечно в десятку. Ave, Герман!

Заплаканная Вера закрывает ладонями то глаза, то уши. В мире, где важно видеть, слышать и лишь иногда – чувствовать, связь времен осуществляется через жесты, символы, лица. Если не михалковская коляска со склона, то залп в воздух старыми шарфами. Если путь – то обязательно через заросли высокого, выше верхней границы кадра, тростника. Из огня женскими руками достать – не рукописи, так диссертации. И по лбу Даниила Покровского стучат так же, как по лбу Гаврилы Принципа. Не просто устоявшаяся команда режиссера, а актерская реинкарнация, узнавание лиц как бесконечный диалог, как память на уровне ДНК. Это морфогенетическое поле не делится на отдельные фильмы и живет по своим негласным законам: Торгаш (Руслан Ибрагимов) снова жив, сумасшедший отец (Сергей Толстов) восстал с одра, чтобы поговорить, опять же, про отцов. Выпал из петли, дочитал газету и переживает теперь за фарфор Александр Тюрин. И где еще должна быть актриса (Ирина Ракшина), однажды убиенная в кадре, как не в царстве мертвых? Героиня Чулпан Хаматовой, напротив, никогда не умрет, ибо она тут Прекрасная Дама. Из чугуна.

Из нововведений – закадровый голос. И не просто бесцеремонное право смотреть в глаза оператору, а взгляд, усиленный биноклем, взгляд в кинозал, как в космос, а потом – обратно, чтобы через завесу мокрых осадков впитать жженую сиену Байконура с краткими передышками на весенних московских панорамах. Проверенный формат "на задворках театра": вам, может быть, и неприятно видеть так называемую "оборотную сторону", но придется смотреть, ибо так это снято, высококачественное исполнение, виртуозное в пестовании деталей и хронических заболеваний. Впрочем, больному явно стало легче – кашель сменился легким ринитом, и, как знать, возможно, грязевые ванны вскоре можно будет отменить.

В рамках достойной презентации современного российского кино - стилистическая перекличка с картинами коллег – Учителя и Эшпая. Как разговор о сильных и слабых людях, для которых время до, вокруг, и после полета человека в неведомое становится мерилом характеров и судеб, "Бумажный солдат" прекрасно ложится на одну параллель с "Космосом как предчувствием" (2005) и "Многоточием" (2006). Время искусственных спутников и двухколесных велосипедов, унылого быта и рок-н-рольных надежд, время – как таковое, и люди из того времени – какими мы хотим их себе сейчас представить.

Для героев "Бумажного солдата" фантазии на тему комиссаров в пыльных шлемах – только часть питательной рефлексии, ведь многое про ту эпоху за них уже "знает" режиссер. Пока они заучивали "Демона" наизусть, он уже снимал грустного Блока с картошкой-селедкой в руках. Когда же Двенадцать шагали по своей жемчужной тропе, Герману были интересны простые судьбы на соседних дорогах, и мальчики из "Гарпастума" (2005) просто "попали" в свою жизнь, не понимая толком, что происходит за краем их личных биографий. Немецкий врач отличен от них только тем, что попадает на "Последнем поезде" (2003) не в жизнь, а в смерть, в свой черно-белый ад, который он не выбирал. Получается, что это такой у режиссера Германа "лирический герой" – некто "попавший" в неуютные, но неизбежные обстоятельства. Теперь вот доктор Даниил раскачивается на тонкой ниточке самосознания над пламенем, нарезает круги на одном колесе "от зоны – по дуге – до костра", и не сбежать, ни остаться не может.

Его заперли в "коробочку" от старта до старта, пожелали удачи, и начали обратный отсчет. Бедный доктор! На голове – скворечник в духе Дэвида Линча, вокруг страшный холод и запах паленого, и, как переход между мирами, – диагноз, больше подходящий для машины, чем для человека. Сшибка, медицина бессильна… а дальше только стройное грузинское многоголосье. А еще неизменное германовское "Вот так!" вместо смиренной констатации случившегося, как в двух первых фильмах, становится декларацией того, во что веришь.

Конфликт между двумя противоположными импульсами внутри одной высоко духовной личности режиссер сделал центровым для картины. А ощущение кинематографической удачи возникает, почему-то, не в этой, а в смежных с ней плоскостях. Любовно-бытовая тема, зубной болью увязавшаяся за Ниной – как ода Чулпан Хаматовой: если кто-то умудрился не сделать этого раньше, должен влюбиться в нее сейчас. Восторг вызывают сцены "на даче у друга", составленные из музыки, стихов и человеческих фигур с их интеллигентскими разговорами. Эти "живые картины" – знак качества и результат упорных усилий, удельный вес которых спровоцировал-таки обыкновенное чудо.

Динь-динь-динь, динь-динь-динь…

Колокольчик звенит. Солдат шагает, уходя навсегда. Собаки – мертвые, мокрые, жены – заботливые, невыносимые, поцелуи – терпкие, мужья – ребячливые. Бараташвили и Окуджава... Верблюд и транзистор. Сломанный зонтик. Созерцательное сопереживание в блоковских тонах. С каждой новой картиной у Алексея Германа-младшего неизменным остается претензия на создание авторского пространства. И с каждым разом пространство это раскрывает свои экранные объятия все шире, а людей, способных "попасть" в него и там задержаться – все больше. Не люди меняются, скорее, "очеловечивается" Герман, и, в данном случае, – это положительная динамика.