Режиссёр Бонд Арчук в первой серии "Обитаемого острова" показывает столь же примечательную перемену почерка, что и другой Бонд, Джеймс Бонд. Тот убивает, чтобы обрести себя, а этот обретает нас, убивая себя. Будто улитка на склоне, режиссёр всасывает межпространственное и межпространное, межгалактическое и междустрочное наследие Аркадия и Бориса Стругацких, преображая его в своей причудливой раковине в То-Чаво-Не-Может-Быть. А именно, в современную экранизацию советской фантастики. Можно бесконечно подменять смыслы, заменять одно – коммунистическое – будущее на другое, можно даже сделать Максима студентом не ЛГУ, а МГУ (был бы "питерским", это бесконечно повеселило бы в рамках "актуальных" ассоциаций фильма). Но это невозможно. Это почти физика. Или биология. То, что было создано в условиях борьбы с идеологией, не адаптируешь в том же виде во времена, когда та идеология накрылась. Не так просто. Не так быстро.

Отстранив Мир Полдня от реальности, его сделали безынтересным. У Стругацких не наука разрешала все проблемы Вселенной, а дух, свободолюбие. Социальное сознание, унесённое на сотни парсеков к звёздам. Когда на страницах их "Обитаемого острова" взрывались отражательные башни, читатели "брежневской" поры наслаждались той смелостью, с которой писатели намекнули на зомби-ТВ, излучаемое с Останкинской телебашни. Орди Тадер на допросе кричала – "вы все здесь сдохнете еще задолго до того, как мы сшибем ваши проклятые башни, и это хорошо, я молю бога, чтобы вы не пережили своих башен, а то ведь вы поумнеете, и тем, кто будет после, будет жалко убивать вас", и этому хотелось аплодировать. Здесь же у зрителей рука не тянется даже к попкорну, застыв на ручке кресла в жалком недоумении. Анна Михалкова в роли участницы подполья, конечно, тоже неплохо кричит, но режиссёру явно была важнее её размазанная по губам помада, нежели монолог. Раздолбай Гоша Куценко куда живее.

И вот едет этот улиточный дом, устилая свой путь фиолетовыми, лиловыми и иными ахроматичными следами высокохудожественной слизи, но при этом истощает собственные силы, и рано или поздно улитка исчезнет, будто человек расплывётся в нечестивых замыслах (один в один, как в Библии). Бонд Арчук испарится, будто его и не было. Он неоднократно говорил, что на съёмках работает строго по сценарию, а к нему он отношения не имеет. Идея киноадаптации повести Стругацких принадлежит также не ему, а продюсеру Александру Роднянскому. Так что же привнёс сам Фёдор Сергеевич? А, собственно, "концепт" и "вижн". Эскизное конструирование предметно-пространственной среды планеты Саракш целиком проходило через его одобрение. Именно он привлёк к проекту своих друзей-профессионалов по совместному "рекламному" прошлому. Вычурный фант фильма – вот заслуга Фёдора Бондарчука.

Внутри же в полной боевой готовности, лёжа на розовом броневике с широко растянутым до ушей белозубым ртом, нас ожидает 20-летний и двухметровый, голубоглазый и загорелый, словно вылепленный из лысины Фёдора Сергеевича, славянин Василий Степанов (даже имя с фамилией не подкачали!). Поп-версия Данилы Багрова, вывернутого целиком наизнанку. Он не стреляет по тёмным и сырым углам. Он из глубокого будущего и бьёт наверняка – с подростковым дрожанием скул гуманистически призывает к миру всякую отвратную сволочь. Наивное поведение Максима подкупает, когда он из сцены в сцену перемещается с одним и тем же выражением счастливого любопытства на лице. Смышлёный чурбан из той же точки идеализма, из которой на Землю прилетал Клаату. Он красивее всего Саракша вместе взятого. Границы его личной свободы шире Вселенной. Максим – бутылка "Нарзана" для путника, потерявшегося в дюнах, но которому под страхом смерти запретили пить. Вот и вся философия.

Впрочем, есть доля лукавства в том, будто фашиствующий Саракш совсем уж мрачен и сер. А как же Юлия Снигирь и её домашнее бирюзовое платье? Или сцена её знакомства с Максимом в кафе, где работает официанткой? В первоисточнике сцена гораздо смешнее. "В зальце появилась молоденькая и милая девушка в белом кружевном переднике, нашла Максима глазами, подошла, оперлась пальцами о столик и стала смотреть поверх его головы. У нее была чистая нежная кожа, легкий пушок на верхней губе и красивые серые глаза. Максим галантно прикоснулся пальцем к кончику своего носа и представился…" У Стругацких всё другое, хотя Бондарчук с Роднянским неустанно афишировали, что были верны букве оригинального произведения.

А буква – ничто. У авторов должна была быть единой цель, единым быть порыв. Не снимая фирменные белые кеды, ставшие в XXI веке аналогом колпака чародея, режиссёр ошалело стремился к освоению лекал старых мастеров и технологичному их переосмыслению. Заодно он нарядил своих героев в костюмы от модных модельеров. Это не прикол, какой устроил Жан-Поль Готье в "Пятом элементе" (1997), это именно специально созданная футуристическая коллекция. Но мода – заданная норма, тоже один из признаков тоталитарности. Куда не упадёт взгляд, везде есть риск соскользнуть в пропасть интеллектуального безличия. И если Стругацкие подняли матмеховские кулаки против порабощения, – Фёдор Бондарчук унизал их дорогими перстнями лакированного стартапа.